Овёртыши-медведи в усть-цилемской суеверной прозе: к проблеме выделения мифологического персонажа

   (0 отзывов)

Gudrid

В записях из Усть–Цилемского района Республики Коми (бассейн р. Печоры), хранящихся в Фольклорном архиве Сыктывкарского государственного университета (ФА СыктГУ), выявляется группа рассказов об «овёртышах» (оборотнях) – медведях (на данный момент известно 15 текстов, причем большая часть из них относится к последним годам записи – 2008–2014 гг.)

На усть–цилемском материале мотив оборотничества чаще всего отмечается в контексте нарративов о колдунах. Однако при этом выделяются сюжеты о персонажах, которые в данной статье представлены под названием овёртышей–медведей. Последний обладает, по нашим наблюдениям, рядом черт, принципиально отличающих его от колдуна–оборотня. Задача данной работы – выделение овёртыша–медведя как самостоятельного мифологического персонажа (МП) и его дискретизация из группы других МП (усть–цилемских колдунов, способных к оборачиванию).

В текстах грань между превращающимися в медведей колдунами и овёртышами–медведями зачастую неявна. В некоторых нарративах колдуна в оборотне можно определить через называние имени, в то время как овёртыша по имени никогда не называют: «Был в Усть–Цильме <…> Триха Волгиных, <…> одевался медведем», «Таки люди были и в Замежном. <…> Один Михей был на Михеевых полях. <…> Оборотень был». По ряду записей за отсутствием сюжета как такового можно предположить, что информант имеет в виду не колдуна–оборотня (хотя спрашивают его о колдунах), а особый выделенный нами тип оборотней – медведей–овёртышей: «[А они могут оборачиваться в зверей?] <…> слыхала, а не приваживалось, не знаю. <…> говорят, шо как овёртыши оворачиваются, могут и медведем, могут и. Да. Больше–то всё говорят медведя». В рассказе обращает на себя внимание само использование номинации овёртыш. Словарь печорских говоров дает два значения этого слова: «1. Ловкий, хитрый человек. 2. Оборотень. Есь медведи овёртываюцца, овернецца целовек медведем, только ремень назади есь, овёртыш такой» (Словарь русских говоров Низовой Печоры / Под ред. Л. А. Ивашко. СПб., 2003. Т.1. С. 502). Характерно, что в качестве примеров второго значения (оборотень) приведены сведения об оборотне–медведе." При вопросе о том, могут ли колдуны превращаться в кого–либо, рассказчик, вероятно, вспомнил не про оборачивающихся колдунов (слова «колдун» или другой подобной номинации не произносится), а про овёртышей–медведей. На это указывает то, что информант не упомянул никаких превращений, кроме медведя, и то, что, по его словам, овёртыши превращаются чаще всего в медведя. В записях имеются другие подобные примеры.

Медведь–оборотень – не специфический усть–цилемский персонаж, сведения о нем широко фиксировались в Сибири.Медведь в мифологиях многих народов – существо, близкое человеку. Вопрос бытования у русских развитых представлений о медведе и связанных с ним обрядности и фольклора остается еще не в полной степени проясненным.Вопрос, существовал ли “медвежий” фольклор у русских, до сих пор в достаточной степени не освещен в отечественной фольклористике. Одна из причин этого: отсутствие до самого последнего времени конкретных подтверждающих материалов».

Представления об овёртышах–медведях входят в сферу актуальных верований устьцилемов. Записи последних лет из Усть–Цилемского района позволяют заявить о наличии в усть–цилемской несказочной прозе особой «медвежьей» темы.

Важно оговорить, что не всегда эти два типа оборотней четко разграничены в народном сознании. Так, в одной записи информант говорит сначала про «икотника»Т. е. колдуна Михея, медведем «провожавшего» молодежь с посиделок, а затем пересказывает быличку о супругах, оборачивавшихся медведями, т. е. уже про тех, кого мы назвали овёртышами–медведями. В одном недавно записанном варианте былички рассказчик прямо называет овёртыша колдуном. Если углубляться в таксономические диверсификации, то возможно было бы, наверное, выделить ещё какой–то субтип оборотней–медведей, не относящийся ни к первым, ни ко вторым. Как автономный полноценный МП овёртыш–медведь не имеет реального места в народных представлениях. Номинация овёртыш в языке печорцев не закреплена строго за человеком, превратившимся в медведя, однако даже неглубокий анализ текстов позволяет утверждать, что применительно к нему лексемы овёртыш, овёртыватъся фигурируют чаще, чем в применении к оборачивающимся еретникам, что позволяет, пусть и условно, под названием овёртыша–медведя сгруппировать всех персонажей народных верований, которых объединяет отсутствие колдовской практики и способность к превращению в медведя или зооморфное состояние как данность. Но не подлежит сомнению, что сам «мифичный» и сложный образ медведя уже в какой–то степени гарантирует онтологическое родство всех этих персонажей.

Всё же главное, по чему мы отличаем овёртышей–медведей от оборачивающихся еретников – они не колдуны. Хотя овёртыш–медведь зачастую наделяется носителями традиции номинацией «колдун», однако не вписывается по ряду характеристик в этот мифологический класс. Его сверхъестественная способность превращаться в медведя, как представляется, получена не благодаря контактам с нечистой силой или его полудемонической сущностью. Более того, эта способность описывается как что–то присущее только ему, опять же «видовое».

Номинация оборотень (овёртыш в Усть–Цилемском районе) кажется не удовлетворительной, так как обозначает чаще только состояние, в котором находится МП (например, колдун). Прямых номинативных аналогий для оборотня–не–колдуна, превращающегося в медведя, в указателях мотивов русской мифологической прозы и наименований МП мы не находим. Персонажами–оборотнями, с которыми по многим характеристикам можно соотнести усть–цилемского овёртыша–медведя, являются оборотень–волк Русского Севера (почти всегда – превращенный колдуном участник свадебного поезда) и волколак южнорусских и других славянских традиций. Во многих работах волколаки и медведи–оборотни рассматриваются «в одной связке». Овёртыша–медведя и волколака. Справедливости ради надо сказать, что в некоторых традициях волколаками одинаково называют как оборачивающихся в волков колдунов и ведьм, так и «естественных» оборотней. См., например: Левкиевская Е. Е. Мифы русского народа. М., 2000. С. 410, 411. Их сближает, в первую очередь, «монофункциональность» потенциального перевоплощения: оба они могут оборачиваться только в одно, «своё» животное. Это, в свою очередь, отличает последних от оборачивающихся еретников, которые принимают разные образы – птиц, животных, неодушевленных предметов, в то время как овёртыши–медведи трансформируются в животных, по виду и поведению не отличающихся от реальных и обладающих условной «телесностью». Иными словами, животные, в которых превращаются колдуны, являются «ненастоящими», в то время как овёртыши–медведи оборачиваются в животных «настоящих». Как южнорусский волколак, так и усть–цилемский овёртыш–медведь вынуждены следовать физиологии своих животных ипостасей. При этом копируются особенности зверя: овёртыши–медведи живут в берлоге. «Материальность» проявляется в рудиментарных остатках бывшего перевоплощения у овёртыша: записаны рассказы о том, что после принятия человеческого облика «медвежья лапа так осталась <…> до смерти». Данный мотив характерен именно для рассказов об овёртышах–медведях, подобного мотива остаточного лиминального сохранения миксантропических черт у еретника (еретницы) после «ретрансформации» из животного в человека в усть–цилемских рассказах ФА СыктГУ не зафиксировано.

Усть–цилемских овёртышей–медведей с волколаками объединяет (и отличает от еретников–оборотней) специфическая магическая атрибутика, связанная с оборотничеством. У овёртышей–медведей это пояс, который находят на убитом медведе, одежда, медвежья шкура. Мотив опоясывания волколака присутствует в украинских поверьях.В усть–цилемских рассказах о превращениях еретников такой атрибутики не встречается: его оборачивание происходит без посредства магических предметов и выполнения каких–либо сложных ритуалов.

Остаются не до конца ясными причины превращения людей в медведей. По некоторым данным, например, по упоминанию того, что у них украли одежду и поэтому они не могут перевоплотиться обратно в человека, а также по прямому называнию одним рассказчиком овёртыша–медведя колдуном, можно заключить об их оборачивании как об особом магическом даре. С другой стороны, тот же информант замечает, что «они заколдованные все, не снято с них». Кроме того, типологически эти рассказы похожи на некоторые русские и финно–угорские нарративы об оборотнях, «обернутых» колдунами. Но, опять же, доводом для признания овёртышей–медведей как оборачивающихся по своему желанию, а не превращенных кем–то посторонним, могут служить другие типологические схожие тексты, где человек превращается в животное без чужого вмешательства.

Подобная неопределенность характерна и для волколака, оборотность которого даже в одной традиции объяснялась по–разному: как заклятие колдуна и как индивидуальная магическая способность. Скорее всего, при употреблении слова овёртыш для носителей традиционной культуры не принципиален вопрос о причинах оборачивания этих персонажей. Надеемся, что новые полевые материалы с Печоры, а также типологически близкие данные из других традиций позволят внести ясность в решение обозначенной проблемы.

Шомысов Д.И. (г.Сыктывкар)// Рябининские чтения - 2015

 

медведь2.jpg

Изменено пользователем Gudrid



Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.